Б. А. Куркин "Бремя «мирного» атома"

Так кто же виноват в случившемся? Кто виноват... Извечный русский вопрос. Вопрос, касающийся всех, хотим мы того или нет. Писатель, скажет Ю. Щербак, сослужит плохую службу своему народу, если будет кормить его одними комплиментами. «Надо сказать прямо и о наших национальных недостатках, о наших грехах: о лени, разгильдяйстве, неаккуратности, пьянстве, стремлении сделать все на «авось». На «авось» думали проскочить на четвертом блоке. Не вышло. Чернобыльская авария затронула самые болевые точки нашей жизни» (Щербак Ю, Что запретил Чернобыль. «Литературная газета». 2.09.1987). Что верно, то верно: затронула самые болевые точки нашей жизни. Вместе с тем кое-какие недоуменные вопросы при чтении Ю. Щербака все же возникают. Например, такой: следует ли отнести чернобыльскую катастрофу лишь за счет «национальных качеств», а если да, то «национальных качеств» какого народа? Если речь идет о русском народе, то осмелюсь напомнить, что «лень, разгильдяйство, неаккуратность, расхлябанность, стремление сделать все на «авось», о которых до Ю. Щербака писал, например, М Е. Салтыков-Щедрин, как-то не мешали ему создать великую могучую державу, кормить вплоть до первой мировой войны хлебом всю Европу, проложить в изумившие весь мир сроки Транссибирскую магистраль (по которой, в отличие от БАМа, можно ездить до сих пор), а в ходе первой мировой войны всего за полтора года создать, ни много ни мало, новую отрасль промышленности (химическую), наконец, взять Зимний. В то же время такие сугубо положительные национальные качества, как аккуратность, трудолюбие, обязательность, дисциплинированность, которыми всегда восхищался в немецкой нации Ленин, не помешали Германии дважды в течение тридцати лет потерпеть сокрушительные поражения, а по мнению реакционных буржуазных историков, претерпеть «две национальные катастрофы». Так что вопрос сей требует дополнительного исследования. Если все же пытаться усмотреть причину чернобыльской катастрофы в «национальном характере», то придется признать, что в разработке ядерно-энергетической программы, атомной промышленности, создания соответствующей социально-экономической системы, в рамках которой ядерная энергетика приобрела именно такой характер развития, какой мы имеем сомнительное счастье наблюдать в нашем Отечестве, принимала самое активное участие новая историческая общность - советский народ, которую составляют (в порядке алфавита): азербайджанцы, армяне, белорусы, грузины, евреи и т. д., вплоть до чукчей и якутов. «Общеизвестно, - подчеркнул в этой связи В. Губарев, - что на всех этапах - от создания до эксплуатации станции - допущены просчеты. Был проявлен низкий уровень ответственности». (Система ответственности. «Театральная жизнь», № 21, ноябрь 1987, с. 28). Стало быть, следуя логике Ю. Щербака, следует признать, что такие, скажем прямо, малосимпатичные качества, как лень, разгильдяйство, расхлябанность, неаккуратность, стремление сделать все на «авось», присущи вообще всему «советскому народу». Однако ведь и советскому народу эти качества не помешали первому вырваться в космос, поднять на новые высоты искусство балета, перекрыть Енисей (последнее, как, однако, выясняется, было совершенно напрасным) и т. д. Правда, в те поры эти достижения приписывались нашими же журналистами не специфическим качествам многонационального советского народа, а преимуществам нашего самого передового общественно-политического строя. Сложилась, в сущности, весьма своеобразная традиция объяснять случающиеся в советское время «беды» национальным характером русского человека (разгильдяйством, ленью, стремлением сделать все на «авось»), а «победы» - в частности, коллективизацию, прорыв в космос и т. д. - преимуществами нашего общественно-политического строя. Правда, в русле такой традиции следовало бы с логической неизбежностью приписывать все достижения царской России также «передовому» помещичье-буржуазному, монархическому строю, а неудачи - неизбывной российской расхлябанности. Однако этого отчего-то не происходит. Кстати, совершенно непонятно, отчего Ю. Щербак, которому столь любо объяснение чернобыльской катастрофы национальным характером народа (какого, кстати? - Б. К.), распространяет пагубное воздействие «национального характера» лишь на заключительную стадию катастрофы, то есть непосредственно на халатность, разгильдяйство, расхлябанность, проявленные при строительстве и эксплуатации Чернобыльской АЭС, а все предшествующие (планирование, разлитие ядерной энергетики, размещение ядерно-энергетических объектов, захоронение отходов и т.д.) как-то ускользают из поля его зрения. А ведь логично было бы распространить методу Ю. Щербака и на предшествующие этапы развития ядерно-энергетических мощностей и покопаться в национальном характере народов, чьи славные сыны и дочери (в порядке алфавита: азербайджанцы, армяне, белорусы, грузины, евреи и т. д., вплоть до чукчей и якутов) вкладывали свои силы, ум и волю в развитие советской ядерной энергетики. А что делать несчастным западным немцам и тем более американцам у которых, по их же многочис- ленным свидетельствам, при строительстве ядернол-энергетических объектов также «не изжиты» случаи халатности, расхлябанности и т. д.? Нет, «национальным характером» Чернобыль не объяснишь. Но что же породило его? Для того чтобы ответить на этот вопрос, необходимо прежде выяснить, что представляет собой ор- ганизация нашей социально-экономической жизни. Потрясения начинаются с первого же шага на этом пути: в нашей стране «продуцируют» директивы 115 общесоюзных министерств и 815 союзно-республиканских, формальный контроль за деятельностью которых осуществляет наше правительство. Излишне говорить, что при таком обилии министерств и ведомств контроль может быть лишь формальным, Снизу же министерства и ведомства неподотчетны вообще никому. Образно говоря, наш государственный механизм напоминает сейчас огромный двигатель у которого в режиме форсажа сорвало маховик. Короче, социально-экономический механизм давно вышел у нас из-под контроля. Правда, когда мы говорим о централизме нашей системы, надо делать оговорку: сей централизм носит ведомственный, корпоративный, клановый характер. Каждое звено этого механизма действует само но себе, живет для себя (кому и как это удается - другой вопрос), а все попытки воздействия «сверху» дают совершенно непостижимые результаты, разнообразные по форме и негативные по содержанию. Возьмем для примера вопрос ядерного топливного цикла - основной вопрос ядерной энергетики. Управление ЯТЦ, как уже говорилось, поделено сразу между несколькими ведомствами, общее руководство которыми осуществляет со своего недосягаемого Олимпа и Бюро Совета Министров СССР по топливно-энергетическому комплексу, то есть чиновничий аппарат, упражняющийся в сочинении циркуляров «О необходимости...». Тем самым к бездне ведомств, доведших дело до Чернобыля, прибавилось еще одно - Минатомэнерго, отвечающее лишь за эксплуатацию АЭС. В итоге сложилась новая модификация системы коллективной безответственности, когда спросить за общее дело решительно не с кого. Парадоксально, но факт: механизм принятия мер по устранению последствий возможных аварий после Чернобыля уже как бы централизован, а механизм их предотвращения, напротив, децентрализован. Несомненно, развитие ядерной энергетики в условиях нашей социально-экономической системы представляет большие удобства для ответственных за это дело лиц: совершенно не нужно ломать голову над проблемами энергосбережения, экономии средств и ресурсов внешнеэкономической конкуренции, дешевизны вырабатываемой электроэнергии (деньги-то «нашенские», общенародные, а потому несчитанные!). Идеальный случай. Тот самый, когда «могем все»: осушать Балтику, засыпать Берингов пролив, перебросить реки. Правда, когда дело доходит до выпуска качественной обуви или приличных шариковых ручек, начинаются драмы. И на их разрешение наша система, похоже, вообще неспособна, поскольку у нее нет для этого решительно никаких стимулов. А потом ломаем себе голову, «откуда явилась к нам «Звезда Полынь». Чего уж тут неясного: из тех пределов, где «тьма и скрежет зубов» (в недрах которых и родилась наша отраслевая, планово-бюрократическая командная экономика). Так что нечего на бога пенять. И не случайно бурный рост ядерной энергетики в СССР пришелся на период оголтелого и крайне агрессивного «социального безмыслия», стыдливо нынче именуемого «эпохой застоя» (а можно и так: «социальной памороки»). Так, с 1970 по 1983 год производство электроэнергии на советских АЭС выросло с 3,5 млрд. кВт/ч до 109,8 млрд. кВт/ч, то есть более чем в 31 (!) раз. Своеобразна была (и есть) и идеология развития ядерной энергетики, если вообще можно назвать это технической «идеологией» Атомные станции сначала строились, а потом для этого придумывались оправдания. Вот почему после Чернобыля так убоги были обоснования дальнейшего развития ядерной энергетики со стороны ее поборников. «Надежно, выгодно, удобно». В удобстве действительно не откажешь: приказал : строить - и думать больше ни о чем не надо. И вот уже энергетики чернобыльских ведомств, озабоченные мнимым, искусственно созданным дефицитом электроэнергии, «спешно роют котлованы, сгоняют села, вырубают заповедные рощи под еше одну, официально даже не утвержденную (!!! - Б. К.) Чигиринскую АЭС. И не видно этому конца, возводятся реакторы в Полесье, в степях и в Крыму, вынашивается идея поставить атомные колпаки и в верховьях Десны, последней не отравленной отходами нашей реки, в краю, откуда до сих пор исходит свет «Слова о полку Игореве» (Гончар О. Откуда явилась «Звезда Полынь»? «Литературная газета», 9.12.1987). В общем, хозяйничают как на оккупированной территории. Она - грозная сила: более 100 организаций, 20 министерств и ведомств -именно такое количество действующих лиц участвует в разработанной специальной целевой комплексной научно-технической программе развития ядерной энергетики («Атомные электрические станции». Вып. 9, М., 1987, с. 6). Эта сила сплоченна, со своим жестким кастовым интересом - в развитии ядерно-энергетических мощностей любой ценой. В экспансии - залог их безбедной жизни в настоящем, будущем, смысл их социально-политического бытия. Заинтересованы ли они в развитии альтернативных экологических программ, альтернативной «экологической идеологии», выявлении последствий Чернобыля и ознакомлении с ними широкой публики? Ознакомлении с негативными сторонами ядерной энергетики? Вопросы, конечно, риторические... Их не остановит и возможность собственного физического уничтожения вследствие развития и реализации их же научно-технических программ. А возможно это лишь в условиях такой социально-экономической системы, внутри которой процветает статистическая показуха, финансовая бесконтрольность, максимальное, едва ли не абсолютное засекречивание информации под предлогом охраны «государственных тайн», которой чужды гибкость и ориентация на экономический эффект, высокая нравственная ответственность перед обществом и будущими поколениями. И что мы имеем в итоге? Чернобыль... Жестко централизованным и монополизированным, оказывается и механизм «идеологического», то есть как бы научного, обеспечения ядерно-энергетических, как, впрочем, и иных, социальных фантасмагорий и преступлений. Возьмем для примера роль ИАЭ имени И. В. Курчатова и его руководства в деле развития ядерно-энергегических программ в СССР, в степени научной проработки которых страна уже имела несчастье убедиться, и попытаемся определить роль, которую играет это разросшееся до чудовищных размеров научное учреждение в деле подготовки и расстановки соответствующих кадров. Работниками ИАЭ являлись в свое время: вице-президент АН СССР Е. П. Велихов; нынешний председатель ГКАЭ А. Н. Проценко; председатель научно-технического совета (ведающего разработкой научно-технической политики в области ядерной энергетики) Н. В. Бабаев; директор Научно-исследовательского и конструкторского института энерготехники Е. О. Адамов; заместитель председателя Госатомэнергонадзора В. А. Сидоренко; большинство советских представителей в МАГАТЭ; большинство членов экспертной комиссии ВАК, члены редколлегии журнала «Атомная энергия», не говоря уже о межведомственном совете по АЭС при ГКНТ (председателем которого до сих пор является академик Александров, осуществивший, как известно, программу оснащения нашей ядерной энергетики реакторами РБМК). И, наконец, академиками и членкорами становятся лишь те, кто является сотрудником или разделяет взгляды ИАЭ (читай: руководства ИАЭ) - И. Я. Емельянов, Ф. М. Митенков, Н. Н. Пономарев-Степной, А. С. Никифоров, Н. С. Хлопкин. В общем, можно минировать страну, имея в активе такие силы, такую поддержку. Подобный монопо-лизм грозит стране неисчислимыми бедами (и уже повлек их после Чернобыля). А всякое выступление. в котором содержится хоть капля сомнения в правильности позиции руководства ИАЭ, влечет за собой неотвратимую кару. Нет, добром" это кончиться не может. В принципе не может. В такой ситуации совершенно обыденно звучат слова одного из сотрудников ИАЭ В. П. Волкова, обратившегося в высшие партийные и правительственные инстанции страны: «СССР представил МАГАТЭ исчерпывающую информацию о конструкции АЭС с РБМК. Причины аварии известны всему миру, но в СССР даже для специалистов в области атомной энергетики они секретны. На так называемом дне информации (17.09.1986) была сообщена версия научного руководства об аварии. При этом запрещена была не только дискуссия, но даже запрещено было задавать вопросы. Аналогичное случилось и на коллоквиуме, посвященном чернобыльской аварии. Запрещалось все это в аудитории, которая по долгу своей деятельности обязана иметь максимум информации с тем, чтобы не допустить подобного в будущем...» («Литературная газета», 20.07.1988). Иными словами, иметь мнение, отличное от мнения начальства, специалисту попросту невозможно. И вообще, в стране сложилась совершенно дикая ситуация, когда специалисты, профессионалы не имеют возможности высказывать свою независимую точку зрения. Они, душимые бесчисленными и бессмысленными подчас подписками, рискуют остаться без работы, а то и отправиться в «места не столь отдаленные» за разглашение известных всему миру, но только не советскому народу, «секретов». Так вершится самоубийство, разрушение нашей социальной системы. Разумеется, государственные тайны есть и их нужно строго хранить, но в деле ядерной энергетики, равно как и в экологии, их нет и быть не может. В принципе. В российской истории было немало примеров, когда открытое и честное выявление недостатков помогало преодолевать серьезные кризисы. Так, после Цусимы русская общественность не побоялась взглянуть в глаза страшной правде и исследовать причины столь серьезного поражения. В итоге - воссоздание сильного, боеспособного флота, сумевшего выполнить поставленные перед ним в первую мировую войну стратегические задачи. Правда, для этого пришлось пожертвовать кое-какими упорно охраняемыми морским ведомством секретами, которые, становясь чересчур «секретными», начинали работать не на их хранителя, а против него, ибо многие грубые ошибки и произвол, чинимые в условиях сверхсекретности заинтересованными лицами, уже не поддавались эффективному регулированию и сдерживанию извне. И чем слабее этот контроль, тем больше опасность перерождения той или иной общественной структуры, начинающей работать по непреложным законам бюрократической логики уже не на общество, а «на себя». При этом свой частный («узковедомственный») интерес выдается за интерес всеобщий. А от бесконтрольности всего один шаг до преступления. Все это вещи известные и сформулированные в рамках социологической теории еще в начале нашего века. Однако нелишне, думается, будет напомнить об этом еще раз. Тем более что наши обществоведы и по «успешном завершении эпохи застоя», превратившейся в нечто вроде бесплатной индульгенции для лжецов и бездельников, предпочитают исследовать не то общество, которое есть, но то, которое они себе придумали. Конечно, обществоведы могут отделаться от неудобных вопросов ссылками на известный афоризм Гегеля: «Сова Минервы вылетает лишь с наступлением сумерек». Иными словами, для анализа какого-либо явления требуется, чтобы оно достигло своего логического завершения. Однако вот уже и сумерки легли, и мрак непроглядный сгустился, и рассвет, хочется верить, забрезжил, а сова нашей Минервы, то есть нашего обществоведения, так и не вылетела. То ли зачахла где-нибудь в гнилом дупле, то ли и не было ее вовсе. Слов нет, привыкли мы к патриархально-идиллической картине нашего общества. И государство у нас общенародное, и антагонистические классы отсутствуют, хотя, правда, раздаются в последнее время голоса о том, что «антагонистические интересы» в рамках нашего «неантагонистического» общества все же имеются. Да-с, имеются! Правда, какие именно, неясно. Все бы хорошо, жаль только, отступать больше некуда. И откуда только берутся «проекты века», суть которых уничтожение земли, на которой мы живем? Откуда тогда борьба патриотической общественности против поворотов рек, за спасение земли, Отечества и культуры? Откуда берется у соответствующих департаментов интерес действовать не просто вопреки интересам общества, а наносить ему прямой и ощутимый вред ради собственных выгод? Конечно, можно сказать, что «так сложилось исторически». Что и делалось. По всем неудобным поводам. Но почему именно так все складывалось? Всякая деятельность человека исторична по сути своей, поэтому сказать: «так сложилось исторически», в переводе на нормальный человеческий язык, будет означать: так сложилось потому, что как-то да складывалось и не могло как-нибудь да не складываться. Отчего же все-таки тем или иным департаментом оказывается выгодно наносить вред государству и обществу? Этот вопрос требует настоятельного и глубокого изучения, без решения его мы не осуществим перестройку, ибо перестройка - это, помимо всего прочего, приведение социально-политических структур в соответствие с общественными потребностями, установление механизма четкой обратной связи между обществом и государством. И если этого не произойдет, то лучшая часть нашего общества до скончания дней своих обеспечит себя работой, а точнее, борьбой за сохранение природы, культурных памятников, языка, наконец, самой жизни. А сейчас все складывается так, что одним любой ценой выгодно произвести реактор и поставить его в экологически уязвимых точках СССР, не считаясь ни с чем, кроме своего собственного интереса, выдаваемого за общественный. Тем более что сделать это проще простого: «Энергия нужна!» Другому строить каскад ГЭС на Енисее, уничтожая сибирские черноземы, третьему выгодно, чтобы энергопотребление росло, и т. д. И за всем этим конкретный ведомственный интерес: кровная заинтересованность в получении новых средств, и тем самым в упрочении своего влияния и значимости в общегосударственном масштабе. Нужно ли это все обществу - неважно. Ибо «общество - это я». Такая система действительно порождает нечто вроде «бюрократического плюрализма», противостоять которому весьма нелегкое занятие, тем более что каждый департамент - монополист в своей сфере, монополист в сфере соответствующей отрасли производства, монополист в части сбора, накопления и обработки стратегически важной для общества информации. А среди монополистов начинается блокировка и переблокировка в борьбе за влияние. С другой стороны, при наличии мощного, стимула упрочивать свое общественно-политическое положение у «департамента» начисто отсутствует стимул к технологическому развитию и совершенствованию. Даже у такого скромного на первый взгляд министерства, как Минводхоз СССР, резко возросли социально-политические амбиции, когда, казалось, стало реальным уничтожить пол-России, зато его никак нельзя заставить повысить качество работ по собственно мелиорации, то есть улучшению земель, то, ради чего министерство и существует. Тут уж апеллируй не апеллируй к сознанию и совести руководства и среднего руководящего звена министерства, все без толку, ибо это не в их интересах. Убийственно точным оказался диагноз, поставленный нашей управленческой системе группой инженеров-гидротехников. «Система, - справедливо отмечают они, - не обеспечивает прохождения дел в интересах государства. Между тем в интересах престижа и личного благополучия нескольких рядовых работников (а тем более высокостоящих) любое государственное дело будет потеряно, замолчено, извращено. Никакая настойчивость делу не помогает» (В ответе перед потомками. «Новый мир». 1987, № 7, с. 214). Вызывает законное возмущение и то, что у наших людей не спрашивают согласия на размещение вблизи их жилья ядерных объектов. А надо бы! Иное дело, когда речь идет о кошках и собаках. Как известно, в РСФСР «содержание собак и кошек... в квартирах, занятых несколькими семьями», допускается «лишь при наличии согласия всех проживающих» (п. 1.2. «Правил содержания собак и кошек в городах и других населенных пунктах РСФСР»). Разумеется, от кошек и собак может исходить вред здоровью окружающих - например, у детей может воз- никнуть аллергия, потому я не хочу ставить, под сомнение справедливость этого постановления. Однако при небольшой доле фантазии, вполне допустимой с точки зрения здравого смысла, город также можно представить в виде общей квартиры, на территории которой установлен ядерный реактор - источник, превышающий по степени исходящей от него опасности такие «объекты», как собаку или кошку и даже их вместе взятых. Однако для размещения ядерного объекта в «квартире» согласия жильцов почему-то уже не требуется. Невольно приходят на ум щедринские строки: «Со стороны глядя можно было подумать, что невесть какие запасы «правов» напасены. А в действительности одно легкомыслие». (Салтыков-Щедрин М. Е. Фантастическое отрезвление.) А разве не страшен сам по себе тот факт, что «дуэль» двух «гигантов шахматной мысли» - Карпова и Каспарова или быт и нравы столичных проституток находят несравнимо большее освещение в прессе и разжигают в отдельных слоях нашей «народной интеллигенции» куда большие страсти, нежели чернобыльская катастрофа, о которой она имеет, впрочем, весьма смутное представление?! Несомненно и то, что в советских социально-экономических условиях - условиях так называемого «планового хозяйствования» - развитие энергетических и в особенности ядерно-энергетических программ принимает крайне опасные и совершенно уродливые недопустимые формы. Впрочем, валить все «беды» на агрессивные формы социального безмыслия - на «старое мышление», характерное для брежневских времен, в которые разрабатывались ядерно-энергетические программы, не приходится. Вывод один: пора наконец создать такую общественную систему, в рамках которой «департаменты» обязаны будут действовать в интересах общества, а не вопреки им. Иначе общество обречет себя на гибель. В повседневной общественно необходимой и общественно полезной деятельности бюрократические структуры оказываются неготовыми и незаинтересованными в ней. Иное дело - «проекты века» которые подчас сродни «преступлениям века». Эти проекты привлекательны для сложившихся бюрократических структур еще и потому, что, получая огромные средства на их реализацию, они, в сущности, не несут никакой ответственности перед обществом и государством за конечный результат своего труда. Реализуя «проекты века», можно, пользуясь выражением М. Е. Салтыкова-Щедрина, «весь век маршировать и ни до чего не домаршироваться». Когда же узковедомственная и по существу своему антиобщественная деятельность тех или иных министерств и ведомств, а также отдельных лиц попадает в поле зрения общества и подвергается аргументированной критике (причем вся сложность заключается именно в том, чтобы получить необходимую информацию), то на поверхность всплывает такая «муть», разыгрывается такая, без преувеличения сказать, «бесовщина», замешенная на личных амбициях, некомпетентности и невежестве, которая, пожалуй, не снилась и Гоголю с Достоевским. А щедринские градоначальники начинают выглядеть в сравнении с новоиспеченными бюрократами чуть ли не Солонами и Ликургами. Валентин Распутин рассказал на страницах «Нашего современника», каких трудов стоило ему получить данные о предельно допустимой концентрации ядовитых веществ в связи с защитой Байкала. «От меня, полноценного гражданина своей страны, их тщательно прячут. Они у Госкомгидромета за семью печатями. Почему меня и общественность надо держать в неведении? Только с огромным трудом, тайком, приватно, при условии, что я не буду называть открывшего мне сию тайну, удалось узнать нужные цифры. И выяснилось, что по основным загрязнителям шесть раз менялись нормы предельно допустимой концентрации, и всегда в сторону послабления». Тут же писатель высказал сожаление по поводу того, что писателям иной раз не хватает консолидации с патриотически настроенными («до чего же мы дожили!») учеными (Распутин В. В поисках нужной цифры. «Наш современник», № 1, 1987, с. 138). Вот тут и спросишь себя, отчего, например, председатель Госкомгидромета т. Израэль прячет нормативы загрязнения от публики? Неужто в них заключена некая государственная тайна? Вряд ли. Да и лицо он, с формальной точки зрения, нейтральное, незаинтересованное. Мало ли, кто, чего и сколько в Байкал и другие моря, реки и озера сбрасывает? Что же их всех покрывать, что ли? Какой ему и Госкомгидромету в том резон? Действительно, какой? Разумеется, концепция (назовем ее условно «бюрократического плюрализма») объясняет многое, но, увы, не все. Возникает закономерный вопрос: если бюрократические инстанции различных «департаментов» и ведомств парализуют друг друга и заняты взаимным ограничением деятельности, порождая своеобразный «хаос» и в итоге нелепые и губительные, с точки зрения общегосударственных и национальных интересов, решения, то какие же усилия затрачиваются заинтересованными ведомствами при преодолении сопротивления других ведомств? Поистине титанические! Можно ли в таком случае говорить, что социальные нелепости и губительные подчас решения «исторгаются из недр хаоса»? Вряд ли. Нет, тут явно что-то другое, здесь действует явно иной механизм. Но какой? И гоже ли убежденным марксистам-ленинцам валить всю «вину» на глупость и некомпетентность, коль скоро речь заходит о разрушении памятников русской культуры, наконец, вопросов жизнеспособности нашего государства, нашей нации? Конечно, свалить все на глупость, неразбериху и бесхозяйственность проще простого. Но ведь эти феномены не возникли сами по себе. Вероятность принятия «глупого» решения по условиям концепции «бюрократического плюрализма» должна быть равна вероятности принятия «умного» решения и составлять 50 процентов. Так что в слепую силу «хаоса» я бы поверил лишь в том случае, если бы «по ошибке» или «по глупости» не была построена половина гигантских ГЭС и АЭС, если бы «по ошибке» не построили целлюлозно-бумажный комбинат на Байкале, если бы «по ошибке» снесли в одну ночь в пожарном порядке не «дом Фамусова», а здание «Известий», если бы «по ошибке» или «недомыслию» были снесены в Охотном ряду памятники Марксу и Свердлову, а на их месте был бы поставлен памятник основателям Славяно-греко-латинской академии. Вот тогда бы можно было говорить, что концепция «хаоса», сиречь «бюрократического плюрализма» «работает», как говорят социологи. Пока что этого не наблюдается, и происходит с неумолимым постоянством то, чего не должно было бы происходить по крайней мере в 50 случаях из 100. Да, есть над чем поразмыслить! Поэтому необходимо рассмотреть совершенно конкретный вопрос: как осуществляется подготовка и согласование какого-либо межведомственного проекта. Основой какого-либо межведомственного проекта, к числу которых относятся и ядерно-энергетические программы, является союз, заключаемый на основе совместного интереса заказчика и так называемого «головного исполнителя». Следует отметить, что заинтересованные стороны могут принадлежать разным ведомствам. Одной из них подготавливается проект правительственного документа, ибо обязать другое (другие) ведомство может лишь орган общей компетенции, стоящей над ними. В этом проекте излагается последовательность проведения соответствующих работ, ведущих к желаемому конечному результату, и определяется состав исполнителей. Документ согласуется на уровне министерств, и период этого согласования, как правило, значительно растянутый во времени, является критическим для будущего проекта, поскольку первое и часто единственное желание внесенных в список ведомств по возможности устраниться от участия в нем. В противном случае им придется взваливать на свои плечи дополнительную работу «за те же самые деньги». Борьба, таким образом, носит упорный и затяжной характер, и побеждает в ней тот, кто, невзирая на отчаянное сопротивление предполагаемых партнеров, сумеет убедить правительство в необходимости данного проекта и урезонить «строптивцев» силой властного, в подавляющем большинстве случаев чисто административного, а чаще всего неофициального принуждения. Конечно, возможность убеждать вышестоящий орган общей компетенции дано не каждому: это дело избранных. Наши атомные ведомства, бесспорно, относятся к их числу. Значит, все-таки не просто «бюрократический плюралистический хаос»? Очевидно. Но вот настает блаженный миг, когда проект наконец утвержден, что на языке ведомственных документов звучит как «создание межведомственной кооперации». С этого момента предназначенные занесенным «в список» ведомствам задания «спускаются» им в качестве плановых заданий, то есть как закон, подлежащий безусловному исполнению. Правда, это отнюдь не означает, что он будет надлежащим образом исполнен или будет исполняться вообще. Вспомним, как одно лишь Минэнерго (без всяких «кооператоров») с 1972 г. успешно саботирует решения ЦК КПСС и правительства о создании установок для улавливания двуокиси серы от дымовых газов. И все благодаря тому, что министерство не заинтересовано в создании подобных установок и ему гораздо выгоднее отчитаться по другим статьям, например, по введению в строй новых энергетических мощностей - ТЭС, ГЭС и АЭС. Обращает на себя внимание и тот факт, что для привлечения к утвержденному уже проекту какого-либо иного, не внесенного в список ведомства, требуется вновь входить в правительство, а чаще всего начинать весь процесс сначала. Ибо не внесенное вовремя в список ведомство сопротивляется «до последней капли крови», имея на то к тому же формальное основание, а какая-либо экономическая заинтересованность в участии в проекте в условиях нашей социально-экономической системы у него начисто отсутствует. В итоге у подавляющего большинства министерств и ведомств напрочь отсутствует заинтересованность в разработке и реализации современных прогрессивных, со всех точек зрения, социально-экономических проектов и программ, и все их развитие происходит из-под палки, которая, как известно, отнюдь не является наиболее эффективным социальным стимулятором. Механизм функционирования подобной системы «внеэкономического принуждения», ее эффективность раскрыты еще А. С. Пушкиным в его «Истории села Горюхина»: «Грозные предписания следовали одно за другим. Староста читал их на вече; старшины витийствовали, мир волновался, - а господа вместо двойного оброку получали лукавые отговорки и смиренные жалобы, писанные на засаленной бумаге и запечатанные грошом». Нелишне было бы в этой связи рассмотреть и феномен «бумаги» в условиях советской системы управления. Безусловно, «бумага», составляемая чиновником «по поводу необходимости...» каким-то образом и в какой-то степени отражает реальность, но, как правило, весьма приблизительно, являя собой особую форму превращенного бытия («инобытия») реальности. Иными словами, «бумага» - это род социальной кажимости, призрак реальной жизни, реальных социальных процессов. Однако эта кажимость и заведомая неадекватность по отношению к действительности нисколько не умаляют высокий социальный статус «бумаги» - ее высокую социальную значимость в условиях чиновничье-бюрократического управления, в силу необходимости имеющего дело не с самой действительностью, а с ее «превращенными», подчас фантасмагорическими, формами существования в «бумаге». Действительность есть «бумага», и влиять на «бумагу» можно лишь с помощью «бумаги», подготавливая и «очищая» ее, - такова формула чиновничьего подхода к социальной действительности, возникающего в условиях жесточайшей централизации, где «тягловым» субъектам социального действия отводится роль исполнителя «бумаг». Когда же разрыв между социальной и «бумажной» реальностью становится критическим, начинаются подлинные драмы и трагедии. Мир реальности и мир ее превращенных форм обособляются до предела, а точки их соприкосновения начинают превращаться в пороховые погреба, по которым беспечно разгуливают их служители. Правда, часто исполнитель (равно как и составитель), плюет на бумагу, отчетливо осознавая ее никчемность или даже глупость. Однако дела это не меняет. Впрочем, никчемность и глупость циркуляров, невозможность их исполнения не делают их безобидными и социально безвредными: глупость в конечном счете порождает глупость и превращается в нечто, существующее уже само по себе, живущее своей жизнью и подчиняющее своей агрессивной логике экспансии ее же «автора» и родителя. Воистину «сон разума рождает чудовищ». И вот уже в кабинетах министерств и ведомств рождаются идеи новых трудовых починов, лозунгов соцсоревнования, «мероприятий» типа «Дня дисциплины на АЭС» или «зон трезвости» в реакторных цехах. Каков эффект сих мероприятий - известно. 1 Отмечая исключительную роль «мероприятий», щедринский градоначальник города Глупова Василиск Бородавкин учил, что администратор «никогда не должен действовать иначе, как через посредство мероприятий. Всякое его действие не есть действие, а есть мероприятие. Приветливый вид, благосклонный взгляд суть такие же меры внутренней политики, как и экзекуция... Конечно, обыватели должны быть всегда готовы к перенесению всякого рода мероприятий, но при сем они не лишены некоторого права на их постепенность». Увы, Чернобыль и новый Чернобыль исключают возможность такой «постепенности». «Мероприятие» становится целью «бумаги» (в силу неизбежной эволюции ее «идеи» от стадии рождения до стадии реализации), отодвигая на задний план искомый социальный эффект, ибо труд чиновника-управленца и, таким образом, его карьера оцениваются по количеству придуманных им «мероприятий». Но, поскольку формально главным социальным лицом «мероприятия» является не исполнитель - тот самый, что создает «простой продукт», а чиновник, то и статус «мероприятия» становится непомерно высоким, что только вредит «реальному» делу. Особую важность в этой связи приобретает вопрос, как готовится «бумага» - предвестник «мероприятия»? Тема сия обширна и достойна отдельного исследования, методологической базой которого, бесспорно, должны являться «законы Паркинсона». В чиновничьей пирамиде, как уже установлено, складывается ситуация, когда бюрократическая система озабочена не тем, чтобы создавать реальный социальный эффект, а тем, чтобы планировать «мероприятия» и осуществлять контроль за их выполнением, если таковое вообще возможно. При этом у чиновников возникает патологическая боязнь ответственности за что-либо мало-мальски новое и даже вполне «благонамеренное». Саркастический армейский афоризм: «Всякая инициатива наказуема!» становится подлинным девизом их жизни и профессиональной деятельности. Когда же инициатором и исполнителем «бумаги» является «реальный социальный производитель», пытающийся создать для себя максимально приемлемые условия жизни и труда, начинается самое интересное. Допустим, для решения той или иной задачи, поставленной ему предыдущей «бумагой», производитель нуждается в определенных ресурсах или полномочиях. И то, и другое он может получить лишь у чиновника. И вот начинается «хождение по мукам»: производитель вынужден подниматься от самого основания чиновничьей пирамиды к ее вершине, где последовательный ряд начальников являет собой ряд социально ответственных персон с убывающей ком-петентностью и возрастающей компетенцией: нижестоящий начальник понимает больше вышестоящего, но ничего не может решить по существу, а тот, и свою очередь, может чуть больше, хотя и явно недостаточно для того, чтобы что-то решать. Замыкает вершину пирамиды лицо, «достигшее» согласно первому закону Паркинсона «своей некомпетентности», но могущее «все». Однако оно тоже не спешит принимать ответственное решение, ибо чувствует, несмотря на свои широкие компетенции, свою явную, закономерную и отнюдь не постыдную некомпетентность в специальных вопросах, которые затрагивает и просит решить «проситель-производитель». В сомнительной, неясной ситуации, а они сплошь таковы, лицо, стоящее на вершине бюрократической пирамиды, говорит: «Я в этом некомпетентен, обратитесь к нижестоящему начальнику» - тому самому, который знает больше, но может меньше, то есть не может решить данный вопрос. Страх ответственности и фактическая невозможность решать что-либо по существу порождают такие энергетические циркуляции от оснований до вершин бюрократической пирамиды и обратно, что этой энергией можно было бы вполне компенсировать выход из строя четвертого блока Чернобыльской АЭС. Если же идея «производителя» понравилась на вершине пирамиды, то есть если она не противоречит корпоративному и личному интересу руководителей ведомств, ее можно «двигать» дальше, то есть выше, пробиваясь (если в этом есть интерес) в нужные двери и убеждая в ее необходимости и полезности компетентных лиц, волей-неволей полагающихся в своих решениях на «специалистов», сиречь руководителей, ведомств. Каковы эти специалисты в действительности, мы уже выяснили. Иными словами, в основе самодвижения «мероприятия» лежит отчетливый корпоративный, ведомственный интерес, для реализации которого используются все возможные методы и средства (см. подробнее: М Е. Салтыков-Щедрин «Помпадуры и помпадурши») В условиях советской командно-бюрократической экономики возникло и целое искусство (и одновременно наука) «доставания» дефицита, без чего невозможно исполнение самой «бумаги». Спрашивается, как в таких условиях может осуществляться ускорение научно-технического прогресса и как могут реально и своевременно приниматься грамотные социальные решения? Да никак. При этом налицо колоссальные потери времени при реализации идей «производителя» в силу длительности прохождения челобитной «бумаги» по инстанциям, ибо по непреложным законам чиновничьей системы «бумага» должна быть первым делом «отпихнута», а если сие невозможно, она должна «выдерживаться» до срока, то есть «вылеживаться», пока не «заржет», как любят говорить чиновники одного респектабельного министерства. Так, строительные нормы и правила (СНиП) «Рекомендации по инженерно-геологическим изысканиям для проектирования атомных электростанций П-813-84», утвержденные главным инженером Гидропроекта Минэнерго СССР 5. 11. 1984 г., вылеживались в инстанциях без малого два года, прежде чем «заржали» (правда, уже после Чернобыля). Таким образом, воплощаться в чиновничьей «бумаге» может лишь «мероприятие» - бюрократическая химера, рождающаяся и умирающая в «рационализированном» хаосе иных бюрократических химер. Так становятся реальными в чиновничьем мире «бумага» и «мероприятие», а в жизни - Чернобыль. «Безнадежно бороться с бумагами, надо убивать их авторов», - сказал на XIX партконференции до-веденный, видимо, до отчаяния В. П. Кабаидзе. Что ж, мера, бесспорно, революционная, хотя и бессмысленная: на место «выбывших из игры» встанут «новые бойцы». Совсем иначе, как мы убеждаемся, выглядит ситуация, когда то или иное ведомство (ведомства) заинтересовано в осуществлении проекта - так сказать, «инициатива сверху». Ограничители типа «Я в этом некомпетентен», «Вопрос требует дополнительной проработки» и т. д. моментально снимаются. И что самое удивительное, моментально испаряется страх перед вышестоящими - «директивными органами», «благодаря» которому в рамках ведомства совершенно невозможно реализовать какую-либо «инициативу снизу». Разумеется, львиной доли этих безобразий мы были бы лишены, имей мы иную организацию социально-политической и экономической жизни, в частности, действующие на основе «хозрасчета и самофинансирования» независимые от бюрократически организованного, до предела централизованного государственного аппарата «фирмы», поскольку всем уже давно ясно, что до предела централизованный госаппарат органически не способен решать вопросы по существу, а пригоден лишь на то, чтобы готовить «бумаги» и планировать «мероприятия». Не менее необходимы для оздоровления всей нашей жизни, а точнее просто для нашего выживания, и качественно иные взаимоотношения между обществом и государством, независимость прессы от чиновничьего произвола и многое, многое другое. А пока... Министерства и ведомства могут с полным на то основанием написать на своем красном знамени: «Без Мене не можете творити ничесоже». Увы, так оно и есть. Без их участия не происходит ничего, в том числе и катастрофы. Не знаю, эти ли феномены, или какие другие заставили все же содрогнуться Ю. Щербака. «Закрадывается, - ужасается он, - страшная мысль: неужели наша система эффективна только в экстремальных ситуациях?! Во время войн, стихийных бедствий, аварий?». (Щербак Ю. Что запретил Чернобыль. «Литературная газета». 2.09.1987.) Не знаю, может быть, я законченный пессимист, но на основе горького опыта нашей славной истории берусь утверждать, что наша система неэффективна и в экстремальных ситуациях (не говоря уже о нормальных). Свидетельство тому - тот же Чернобыль. Или, может быть, Ю. Щербак полагает, что США, Япония или какая-нибудь западноевропейская страна справилась бы хуже нашего с катастрофой типа чернобыльской, случись она там? Что-то не верится, чтобы, например, Япония, «набившая руку» на борьбе со стихиями, пожарами и проч., не справилась бы с подобной аварией. Впрочем, нет, конечно же, не справилась бы: ведь случись «Чернобыль» в Японии - Япония, не говоря уже о Бельгии, Дании или Голландии, просто прекратила бы свое существование как держава. Вся ее территория подверглась бы сильнейшему радиоактивному заражению... Думается, что и население указанных стран было бы оповещено об аварии немедленно и было бы эвакуировано не за 36 часов, как было у нас, а скорее, несмотря на то, что эвакуировать пришлось бы все население Бельгии, Голландии или Дании. Но, может быть, интуиция моя меня обманывает? Бог весть. Правда, в рассуждениях Ю. Щербака присутствует и антитезис: «Если мы будем сейчас рапортовать, как замечательно мы организовали и великолепно провели эвакуацию, - пишет он, - но не скажем, почему в течение 36 (!) часов не предупредили людей хотя бы закрыть окна и не выпускать детей (что как раз и делали власти западных стран, вызвавшие в 1986 г. этим столько неудовольствия и раздражения со стороны ряда советских журналистов - В. Лапского, А. Лютого, В. Бородина и проч. - Б. К.), мы пойдем навстречу новому Чернобылю» (там же). И еще: в определенных инстанциях, отмечает Ю. Щербак, «была потребность в заниженной информации» относительно размеров бедствия. Позволительно спросить, что же это за «инстанции», у которых была «потребность» в нанесении ущерба своему народу? И неужели эти «инстанции», за которыми Ю. Щербаком замечены такие, с позволения сказать, «потребности», благоденствуют и поныне? Есть ли гарантия, что у них не появится еще какая-либо «потребность»? И есть ли какие-нибудь изменения в нашей системе управления, благодаря которым у ответственных лиц в «определенных инстанциях» не возникало бы потребности в «заниженной информации» относительно размеров возможного в будущем бедствия? Если есть, то не худо было бы рассказать о них и поделиться со всем миром таким замечательным достижением в области социального управления, а если нет, то как можно говорить о какой-то эффективности нашей системы, с которой все осталось по-прежнему и которая породила Чернобыль? Но, может быть, на худой конец, в мозгу ответработников «определенных инстанций» наконец-то дифференцировались понятия «Отечество» и «Ваше Превосходительство»? Но и об этом у Ю. Щербака - ни слова. Так что логично предположить, что все осталось по-прежнему, и по-прежнему с руководителей чернобыльских ведомств - как с гуся вода: сколько ни уличай их во лжи, подтасовке данных, они упорно не замечают этого, не встречая отпора. Весьма показательным в этом отношении стало выступление двух замдиректоров Института атомной энергии имени И. В. Курчатова академика Н. Пономарева-Степного и доктора физико-математических наук А. Гагаринского на страницах «Нового мира» (№ 9, 1988) по поводу статьи А. Адамовича «Честное слово, больше не взорвется!». В этом выступлении, являющемся «Отзывом специалистов», по сути дела отражено существо всей ядерно-энергетической и даже всей энергетической программы СССР. Остановимся на рассмотрении важнейших ее тезисов. «В нашей стране темпы ввода АЭС находятся на минимально допустимом с точки зрения потребностей народного хозяйства уровне». (Непонятно, радуются тт. Пономарев-Степной и Гагаринский этому обстоятельству или скорбят. А если радуются, то почему?) «Возможности энергосбережения в СССР велики, однако они зависят от перспективы и скорости внедрения передовых технологий во всенародном хозяйстве, что требует времени и средств». (Судя по всему, строительство АЭС ни времени, ни средств не требует.) «Энергоемкость, - пишут авторы, - не снизится до тех пор, пока не заработает в полную силу новый хозяйственный механизм». (А тем временем мы будем усугублять благодаря экстенсивному развитию энергетических мощностей действие старого хозяйственного механизма). Итак, тт. Пономарев-Степной и Гагаринский считают, что средств и времени на переход на новые технологии у нас нет, а на выполнение ядерно-энергетических программ есть. Любопытная логика. Спрашивается, а для чего, с точки зрения наших авторов, требуется наращивание ядерно-энергетических мощностей? Очевидно, для последующего перехода на новые технологии, без чего страна окончательно зайдет в тупик, безнадежно отстав не только от передовых, но, пожалуй, и от развивающихся стран. Это признают и замдиректора ИАЭ. Теперь посмотрим, с какими проблемами сопряжено развитие, точнее экстенсивное наращивание ядерно-энергетических мощностей. Как выясняется, стоимость демонтажа АЭС после 25-30 лет ее работы равна половине стоимости ее строительства. Таким образом, нам фактически нужно потратить средства на выполнение двух ядерно-энергетических программ, а потом, т. е. через 25-30 лет вновь вкладывать средства в развитие новых технологий! Не проще ли начать переходить на новые технологии сейчас, не обременяя себя выполнением ядерно-энергетической программы по двойной цене, чтобы не догонять потом Габон, Чад или Уганду? И что мешает этому? Уж не ведомственные ли аппараты наших чернобыльских департаментов? Может быть, стоит передать их фонды в «Фонд перехода на энергосберегающие технологии»? Вопросы, вопросы, вопросы... Кроме того, развитие ядерно-энергетических мощностей требует создания резервных мощностей в виде ТЭС, ибо надежной работы АЭС тт. Пономарев-Степной и Гагаринский, как явствует из текста «Отзыва...», нам не гарантируют. («В нынешних условиях строительства и эксплуатации советских АЭС риск новой катастрофы весьма высок», - пишут они.) При экстенсивном развитии энергетики, выход, пусть даже временный, одного блока АЭС из строя обрекает на энергетический голод огромное количество предприятий. В случае же аварии, подобной Чернобыльской, от которой мы, по признанию указанных представителей руководства ИАЭ, не застрахованы, АЭС превращается из энергопроизводителя в ненасытного энергопоглотителя, что еще более усугубляем энергетическую ситуацию. О необходимости строительства резервных ТЭС тт. Пономарев-Степной и Гагаринский умолчали. Возникает вопрос, отчего они об этом умолчали? Если они считают, что резервные ТЭС нужны, но молчат, то мы вправе задать вопрос, что руководство ИАЭ еще знает такого, о чем молчит? И вообще было бы интересно узнать, что понимает руководство ИАЭ под «перестройкой хозяйственного механизма», о которой оно пишет? Кстати, тт. Пономарев-Степной и Гагаринский обвинили автора этих строк в том, что я запугиваю читающую публику «ужасом новых Чернобылей и крахом перестройки». Однако о реальной и притом весьма вероятной возможности нового Чернобыля пишут сами замдиректора ИАЭ. А тезис о том, что новый Чернобыль будет означать крах перестройки, я считаю совершенно справедливым, ибо тогда некому и нечего уже будет перестраивать. Несомненно, экстенсивное развитие ядерной энергетики, за которое так горячо (по-видимому, «из ведомственных видов») ратуют наши атомщики, ведет к риску новых Чернобылей, для ликвидации последствий которых нам не хватит ни сил, ни ресурсов, ни средств, ни энергетических мощностей. Еще короче: если перестройка, по Пономареву-Степному и Гага-ринскому, - это экстенсивное развитие ядерной энергетики, то катастрофа типа чернобыльской приведет к ее краху и, увы, к краху нашего общества и государства. Боюсь, что в таком случае наше общество превратится в «Общество взаимопомощи по ликвидации последствий катастроф». А подобное общество не может быть долговечным.

Не нужно много ума для того, чтобы сделать вывод о том, что «события 26 апреля» - это порождение и символ болезнетворных экономических и социальных процессов, разъедающих наше общество, утрачивающее медленно, но верно нравственные ориентиры, все полнее испытывающее на себе «беды» духовного опустошения, порождающего безответственность и прямые преступления. Чернобыль - это закономерный итог развития общества, десятилетиями приученного жить лишь по указке сверху и утратившего в значительной мере инстинкт самосохранения. И как бы много ни говорили мы о перестройке и о том, что после апреля 1985 г. ситуация резко изменилась к лучшему, видимых сдвигов до обидного мало. Не следует, конечно, впадать в уныние, которое, как, впрочем, и гордыня, всегда почиталось за великий грех: возникновение новых органических форм духовной, социальной и экономической жизни, ее новых устоев требует известного, подчас весьма длительного времени. А пока что мы походим на человека, пробуждающегося от жестокого похмелья. И очень важно в этот момент не дать ему «опохмелиться» новыми формами социальной демагогии, «гласом бездны», а мужественно вскрывать причины «бед»и неустройств нашей социально-политической и духовной жизни, которая уже никак не может вызывать «чувства глубокого удовлетворения». И если мы не свернем с этого избранного кем-то и когда-то пути, нас ждет экологическая гибель или генетическое вырождение, а может статься - и то и другое одновременно. Поэтому сегодня, как никогда ранее, важно «новое мышление». Но мы слишком часто говорим о нем, а сами тем временем попросту разучились не то чтобы «ориентироваться в мышлении» - думать. Если верен тезис одной из влиятельных антропологических школ, согласно которому обезьяна «сначала» создавала орудия труда, а потом «думала», что с ними делать и вследствие этого стала «мыслить» (хотя куда логичнее было бы предположить обратное: обезьяна «сначала» думала, а потом делала орудия труда), то он как нельзя лучше подтверждается примером истории разработки и развития ядерно-энергетических программ как в СССР, так и за рубежом. Сначала строили реакторы, а теперь думают, где и как хранить миллионы лет отходы и как защититься от радиации. Сначала решили развивать ядерную энергетику, убедив в том «родное Советское правительство» (как принято было выражаться в те поры), «втравив» его в многомиллиардные энергетические авантюры, а теперь думают, как скрыть это от общества, благо средства массовой информации в этом вопросе стоят по стойке «смирно». Да и Академия наук СССР, призванная быть мозговым центром страны, заняла позицию: «Чего изволите- с?». Безусловно, были ученые, выступавшие против ядерно-энергетических программ, есть они и сейчас и вносят свои предложения. Среди них наиболее здравые, на мой взгляд, высказывают сторонники интенсификации исследований в области солнечной энергетики. Как подчеркивает М. Я. Лемешев, в солнечных лучах, падающих в Средней Азии на квадрат территории примерно 70X70 км, содержится столько энергии, сколько в 600 млн. т нефти. (Это почти столько, сколько мы ее добываем.) Причем только в пустыне Каракумы может уместиться около 60 таких квадратов. Разумеется, не всю энергию солнечных лучей удастся утилизовать. И тем не менее даже при 80 процентах потерь потенциальной солнечной энергии объем производимой ныне в СССР электроэнергии всеми видами его электростанций может быть получен в этом регионе с квадрата территории 65 X 65 км. И то, что интенсивное солнечное излучение локализовано лишь в относительно немногих южных районах страны, не является причиной для отказа от крупномасштабного развития гелиоэнергетики. Сегодня уже технически решены проблемы высокоэффективной передачи электроэнергии по высоковольтным линиям постоянного тока на тысячи километров. При этом потери электроэнергии незначительны. (Лемешев М. Я. Изменение окружающей среды под влиянием производства. М., 1988, с. 27-28.) Не менее необходима и интенсификация исследований в области ветровой энергетики. Однако пока что работы в этой области, ведущиеся, кстати, в рамках «Гидропроекта» - организации, заинтересованной в развитии совершенно иной стратегии - строительстве каскада из 93 равнинных ГЭС в Сибири, сводятся к расправе над конструкторами совершенно оригинальных, высокоэкономичных ветроэнергетических установок (ВЭУ). Поэтому работы над ВЭУ должны вестись в рамках организаций, независимых от Минэнерго, явно незаинтересованного в проведении исследований в области «альтернативной энергетики». Подводя итог, хотелось бы вынести на рассмотрение читателей ряд предложений, которые необходимо осуществить уже теперь и как можно скорее: - немедленно отменить существующую ведомственную цензуру, благодаря которой ГКАЭ эффективно препятствует распространению правдивой информации как о чернобыльской катастрофе и ее последствиях, так и о ядерной энергетике в целом; - необходимо снять все запреты на экологическую информацию, в том числе на информацию о радиационной обстановке в стране, поскольку незнание ее ведет к тяжелым последствиям для населения; - следует в экстренном порядке наладить массовый выпуск индивидуальных дозиметров. Для нашей страны вопрос обеспечения населения дозиметрами вполне разрешим - почти в каждой советской семье есть телевизор - устройство в миллион раз более сложное, нежели дозиметрический прибор; - необходима независимая от атомных ведомств общественная экологическая экспертиза существующих проектов ядерно-энергетических объектов. При этом любой проект до утверждения его в соответствующих инстанциях должен пройти общественную экспертизу; общественная экологическая комиссия должна быть вправе налагать на него окончательное «вето»; - существующая система экспертизы должна быть отменена, поскольку в ней действуют взаимозависимые и заинтересованные в «проталкивании» проектов организации. На практике такая заинтересованность и взаимозависимость оборачиваются принятием гибельных для общества и государства проектов; - необходимо четкое и ясное законодательство о ядерной энергии. В этой связи строительство ядерно-энергетических объектов (АЭС, могильников радиоактивных отходов и т. д.) должно вестись лишь с согласия населения региона, в котором предполагается его вести; - необходимо опубликовать все соглашения, заключенные между СССР и зарубежными странами в сфере сотрудничества в области использования ядерной энергии и, в частности, ядерной энергетики. С целью пресечения всякой тайной ведомственной дипломатии, могущей нанести ущерб нашему народу и государству, следует поставить международную деятельность наших атомных ведомств под жесткий общественный контроль; - необходим законодательный запрет на размещение на территории СССР радиоактивных отходов зарубежных стран; - до изучения и последующего решения перечисленных выше проблем прекратить строительство новых АЭС. Однако удручающим обстоятельством в период нашей дозволенной гласности является то, что для обоснования «необходимости» ускоренного развития и наращивания ядерно-энергетических мощностей и для обсуждения причин чернобыльской катастрофы трибуна, как правило, представляется лишь тем, кто прямо или косвенно к ней причастен и несет за нее ответственность. Короче, следствие ведут... адвокаты. Не надо обладать буйной фантазией, чтобы предвидеть, что и в случае новой (упаси бог!) катастрофы виновным будет объявлен какой-нибудь стрелочник или слабоумный школьник. И что же представляет собою тогда наше «народоправство», или, как сейчас модно говорить, «социалистическое самоуправление народа»? Где механизм реализации свободного от ведомственных интересов и прямо противостоящего им мнения? Увы, «беды» советского «мирного атома» случались не по одному лишь чьему-то прискорбному недомыслию. В советских социально-экономических условиях, характеризующихся тяжким недугом «ведомственности», порожденной отраслевой структурой командно-бюрократической экономики, многие, очень многие министерства и ведомства кровно заинтересованы в принятии и реализации, скажем прямо, гибельных для общества, государства социально-экономических программ. А посему широкое общественное обсуждение крупных социально-экономических проектов необходимо для элементарного выживания народа, не говоря уже о его более или менее здоровом духовном и социальном развитии. Как видим, для Чернобыля созрели все социальные и политические условия. И ответ на вопрос: каковы могут быть последствия, если ведомства продолжают форсировать свою экспансию, усугубляя кризис, а общественность не имеет легальных и эффективных способов апелляции к правительству и контроля над ведомствами? - может быть только один: социальный катаклизм. Нашему обществу предстоит тяжкое испытание на способность противостоять губительным, органически возникающим в его недрах деструктивным процессам, неуклонно ведущим его к самоуничтожению. Всему виною - отсутствие эффективной обратной связи в нашем обществе, его социально-политической системе. И не надо быть пророком, чтобы увидеть в этих центробежных, идущих подобно реактору «в разгон» социально-экономических процессах верный залог грядущих экологических и как следствие социальных катаклизмов: любой, сколь угодно здоровый организм может питаться своей кровью лишь ограниченное время. Сумеем ли мы предотвратить катастрофу, зависит от нас, от нашей способности смотреть правде в глаза и принимать энергичные решения, если и не на уровне «разума», то хотя бы на уровне здравого смысла. Так не будем же терять времени: его у нас уже не осталось.